Неточные совпадения
Мы каждый день
под окна к нему будем
ходить, а проедет государь, я
стану на колени, этих всех выставлю вперед и покажу на них: «Защити, отец!» Он отец сирот, он милосерд, защитит, увидите, а генералишку этого…
Ведь я знаю, как вы квартиру-то нанимать
ходили,
под самую ночь, когда смерклось, да в колокольчик
стали звонить, да про кровь спрашивали, да работников и дворников с толку сбили.
Контора была от него с четверть версты. Она только что переехала на новую квартиру, в новый дом, в четвертый этаж. На прежней квартире он был когда-то мельком, но очень давно. Войдя
под ворота, он увидел направо лестницу, по которой
сходил мужик с книжкой в руках; «дворник, значит; значит, тут и есть контора», и он
стал подниматься наверх наугад. Спрашивать ни у кого ни об чем не хотел.
После короткого совещания — вдоль ли, поперек ли
ходить — Прохор Ермилин, тоже известный косец, огромный, черноватый мужик, пошел передом. Он
прошел ряд вперед, повернулся назад и отвалил, и все
стали выравниваться за ним,
ходя под гору по лощине и на гору
под самую опушку леса. Солнце зашло за лес. Роса уже пала, и косцы только на горке были на солнце, а в низу, по которому поднимался пар, и на той стороне шли в свежей, росистой тени. Работа кипела.
Алексей Александрович бросил депешу и, покраснев, встал и
стал ходить по комнате. «Quos vult perdere dementat» [«Кого бог хочет погубить, того он лишает разума»], сказал он, разумея
под quos те лица, которые содействовали этому назначению.
Он приподнялся и хотел возвратиться домой; но размягченное сердце не могло успокоиться в его груди, и он
стал медленно
ходить по саду, то задумчиво глядя себе
под ноги, то поднимая глаза к небу, где уже роились и перемигивались звезды.
Толпа
прошла, но на улице
стало еще более шумно, — катились экипажи, цокали по булыжнику подковы лошадей, шаркали по панели и стучали палки темненьких старичков, старушек, бежали мальчишки. Но скоро исчезло и это, — тогда из-под ворот дома вылезла черная собака и, раскрыв красную пасть, длительно зевнув, легла в тень. И почти тотчас мимо окна бойко пробежала пестрая, сытая лошадь, запряженная в плетеную бричку, — на козлах сидел Захарий в сером измятом пыльнике.
Были минуты, когда Дронов внезапно расцветал и
становился непохож сам на себя. Им овладевала задумчивость, он весь вытягивался, выпрямлялся и мягким голосом тихо рассказывал Климу удивительные полусны, полусказки. Рассказывал, что из колодца в углу двора вылез огромный, но легкий и прозрачный, как тень, человек, перешагнул через ворота, пошел по улице, и, когда
проходил мимо колокольни, она, потемнев, покачнулась вправо и влево, как тонкое дерево
под ударом ветра.
Прислушиваясь к себе, Клим ощущал в груди, в голове тихую, ноющую скуку, почти боль; это было новое для него ощущение. Он сидел рядом с матерью, лениво ел арбуз и недоумевал: почему все философствуют? Ему казалось, что за последнее время философствовать
стали больше и торопливее. Он был обрадован весною, когда
под предлогом ремонта флигеля писателя Катина попросили освободить квартиру. Теперь,
проходя по двору, он с удовольствием смотрел на закрытые ставнями окна флигеля.
Рассуждения благоразумного поручика не поколебали меня. Я остался при своем намерении. «Как вам угодно, — сказал Иван Игнатьич, — делайте, как разумеете. Да зачем же мне тут быть свидетелем? К какой
стати? Люди дерутся, что за невидальщина, смею спросить? Слава богу,
ходил я
под шведа и
под турку: всего насмотрелся».
Угнездился в том самом сарае, который, ты видел, развалился
под горою и мимо которого ни один добрый человек не
пройдет теперь, не оградив наперед себя крестом святым, и
стал черт такой гуляка, какого не сыщешь между парубками.
Может быть, долго еще бы рассуждал кузнец, если бы лакей с галунами не толкнул его
под руку и не напомнил, чтобы он не отставал от других. Запорожцы
прошли еще две залы и остановились. Тут велено им было дожидаться. В зале толпилось несколько генералов в шитых золотом мундирах. Запорожцы поклонились на все стороны и
стали в кучу.
Секунд через десять, высвободив руку, она тихо, медленно
прошла на свое кресло, села, вся выпрямившись, и
стала пристально смотреть на свой почерневший пальчик и на выдавившуюся из-под ногтя кровь.
Посещения мальчиков ей сначала не понравились и только сердили ее, но потом веселые крики и рассказы детей
стали развлекать и ее и до того
под конец ей понравились, что, перестань
ходить эти мальчики, она бы затосковала ужасно.
Когда меня после допроса раздели, одели в тюремное платье за №, ввели
под своды, отперли двери, толкнули туда и заперли на замок и ушли, и остался один часовой с ружьем, который
ходил молча и изредка заглядывал в щелку моей двери, — мне
стало ужасно тяжело.
Он уж недавно донес, что я «обнаруживаю раскаяние»: если история с книгами
пройдет мимо меня, он донесет, что я
стал таким благонадежным и доблестным гражданином, какого ни Рим, ни Спарта не производили: меня и выпустят из-под надзора!
Это приключение
прошло незаметно, и снова потекла та же жизнь, только деньги
стал отдавать не
под векселя, а
под дома.
С перевала мы спустились к реке Папигоузе, получившей свое название от двух китайских слов: «папи» — то есть береста, и «гоуз» — долинка [Или «река, по которой много леса».]. Речка эта принимает в себя справа и слева два горных ручья. От места слияния их начинается река Синанца, что значит — Юго-западный приток. Дальше долина заметно расширяется и идет по отношению к Сихотэ-Алиню
под углом в 10°.
Пройдя по ней 4 км, мы
стали биваком на берегу реки.
— Ну, с богом! — Перекрестились, пошли.
Прошли через двор
под кручь к речке, перешли речку, пошли лощиной. Туман густой, да низом стоит, а над головой ввезды виднешеньки. Жилин по звездам примечает, в какую сторону идти. В тумане свежо, идти легко, только сапоги неловки — стоптались, Жилин снял свои, бросил, пошел босиком. Попрыгивает с камушка на камушек да ва звезды поглядывает.
Стал Костылин отставать.
Вышли мы на дорогу, привязали лыжи за собой и пошли по дороге. Идти легко
стало. Лыжи сзади по накатанной дороге раскатываются, громыхают, снежок
под сапогами поскрипывает, холодный иней на лицо, как пушок, липнет. А звезды вдоль по сучьям точно навстречу бегут, засветятся, потухнут, — точно всё небо ходуном
ходит.
Вот он и
стал пытать, не будут ли мертвые лягушки двигать ногами и от воздушного электричества. Для этого он взял лягушек, снял с них шкуру, отрезал головы и передние лапы и подвесил их медными крючками к крыше
под железный желоб. Он думал, что когда найдет гроза и в воздухе будет много электричества, то через медную проволоку электричество
пройдет в лягушек, и они начнут шевелиться.
Пленные англичане, когда побыли там несколько часов,
стали задыхаться, — и
под конец ночи из них 123 умерло, а остальные вышли еле живые и больные. Сначала в пещере воздух был хорош; но когда пленные выдышали весь хороший воздух, а нового не
проходило, — сделался дурной воздух, похожий на тот, что был в колодце, и они померли. Отчего делается дурной воздух из хорошего, когда соберутся много людей? Оттого, что люди, когда дышат, то собирают в себя хороший воздух, а выдыхают дурной.
Уж
стал месяц бледнеть, роса пала, близко к свету, а Жилин до края леса не дошел. «Ну, — думает, — еще тридцать шагов
пройду, сверну в лес и сяду».
Прошел тридцать шагов, видит — лес кончается. Вышел на край — совсем светло, как на ладонке перед ним степь и крепость, и налево, близехонько
под горой, огни горят, тухнут, дым стелется и люди у костров.
Пошли мы в обход, по частому ельнику. Я уж уморился, да и труднее
стало ехать. То на куст можжевеловый наедешь, зацепишь, то промеж ног елочка подвернется, то лыжа свернется без привычки, то на пень, то на колоду наедешь
под снегом.
Стал я уж уставать. Снял я шубу, и пот с меня так и льет. А Демьян как на лодке плывет. Точно сами
под ним лыжи
ходят. Ни зацепит нигде, ни свернется. И мою шубу еще себе за плечи перекинул и всё меня понукает.
— Увидите и не узнаете прежнюю Фленушку, — говорила Таисея. — Ровно восемь месяцев, как она уж в инокинях. Все
под руку подобрала, никто в обители без позволения ее шагу сделать не может. Строга была Манефа, а эта еще строже; как сам знаешь, первая была проказница и заводчица всех проказ, а теперь совсем другая
стала; теперь вздумай-ка белица мирскую песню запеть, то́тчас ее
под начал, да еще, пожалуй, в чулан. Все у нее
ходят, как линь по дну. Ты когда идти к ней сбираешься?
И родных своих по скорости чуждаться
стала, не заботили ее неизбывные их недостатки; двух лет не
прошло после свадьбы, как отец с матерью, брат и сестры отвернулись от разбогатевшей Параши, хоть, выдавая ее за богача, и много надежд возлагали, уповая, что будет она родителям
под старость помощница, а бедным братьям да сестрам всегдашняя пособница.
В семь лет злоречие кумушек стихло и позабылось давно, теперь же, когда христовой невесте
стало уж
под сорок и прежняя красота
сошла с лица, новые сплетки заводить даже благородной вдовице Ольге Панфиловне было не с руки, пожалуй, еще никто не поверит, пожалуй, еще насмеется кто-нибудь в глаза вестовщице.
— Пустое выдумал, — молвил Никифор Захарыч. — От добра добра не ищут, а у тебя добро
под руками, только приневоль себя на первый раз, работай хоть в токарне, хоть в красильне. Верь, друг, месяца не
пройдет, как Патап Максимыч
станет на тебя ласковым оком глядеть. Поговорить, что ли, мне с ним?
Первый силач, первый красавец изо всех деревень якимовских, давно уж Гриша Моргун в чужой приход
стал к обедням
ходить, давно на поле Ореховом, на косовице Рязановой, чуть не
под самыми окнами Семена Парамоныча, удалой молодец звонко песни поет, голосистым соловьем заливается…
«Прыгает, видно, девка по-козьему, а как косу-то
под повойник подберут,
станет ходить серой утицей, — подумал Чапурин, когда вышла из горницы Аграфена Петровна. — Девичьих прихотей не перечесть, и на девкин норов нет угодника и не бывало».
— Посмотрю я на тебя, Настасья, ровно тебе не мил
стал отцовский дом. Чуть не с самого первого дня, как воротилась ты из обители,
ходишь, как в воду опущенная, и все ты делаешь рывком да с сердцем… А только молвил отец: «В Комаров ехать» — ног
под собой не чуешь… Спасибо, доченька, спасибо!.. Не чаяла от тебя!..
— Ничего не забыла я ни на капелечку, а только боязно мне, — молвила Марьюшка. — Ты осо́бь
статья, тебе все с рук
сойдет, матушка не выдаст, хоша бы и Патапу Максимычу… А мне-то где заступу искать,
под чью властную руку укрыться?..
Наконец раздался крик: «Едут, едут!» Бабушку поспешно перевели
под руки в гостиную, потому что она уже плохо
ходила, отец, мать и тетка также отправились туда, а мы с сестрицей и даже с братцем, разумеется, с дядькой, нянькой, кормилицей и со всею девичьей, заняли окна в тетушкиной и бабушкиной горницах, чтоб видеть, как подъедут гости и как
станут вылезать из повозок.
Батальон, к которому прикомандирован был юнкер для вылазки, часа два
под огнем стоял около какой-то стенки, потом батальонный командир впереди сказал что-то, ротные командиры зашевелились, батальон тронулся, вышел из-за бруствера и,
пройдя шагов 100, остановился, построившись в ротные колонны. Песту сказали, чтобы он
стал на правом фланге 2-й роты.
Через 5 минут Калугин уже сидел верхом на казачьей лошадке (и опять той особенной quasi-казацкой посадкой, в которой, я замечал, все адъютанты видят почему-то что-то особенно приятное) и рысцой ехал на бастион, с тем чтобы по приказанию генерала передать туда некоторые приказания и дождаться известий об окончательном результате дела; а князь Гальцин,
под влиянием того тяжелого волнения, которое производят обыкновенно близкие признаки дела на зрителя, не принимающего в нем участия, вышел на улицу и без всякой цели
стал взад и вперед
ходить по ней.
Адуев, косясь на них, едва отвечал на поклон старика, но, кажется, он ожидал этого посещения. Обыкновенно он
ходил на рыбную ловлю очень небрежно одетый; а тут надел новое пальто и кокетливо повязал на шею голубую косыночку, волосы расправил, даже, кажется, немного позавил и
стал походить на идиллического рыбака. Выждав столько времени, сколько требовало приличие, он ушел и сел
под дерево.
Возвращение домой мужа Стефания Павловна отпраздновала роскошным завтраком, который
прошел очень оживленно. Николай Леопольдович
под конец, выпив вина,
стал даже шутить, передразнивая поведение на суде Арефьева, копируя манеру давать показания «дедушки» Милашевича, Охотникова, Зыковой и князя Шестова.
Так
проходили дни за днями, и каждый день генерал
становился серьезнее. Но он не хотел начать прямо с крутых мер. Сначала он потребовал Анпетова к себе — Анпетов не пришел. Потом,
под видом прогулки верхом, он отправился на анпетовское поле и там самолично убедился, что «негодяй» действительно пробивает борозду за бороздой.
Около полугода со времени женитьбы этот страшный кошмар наяву, казалось, совершенно оставил его — он забыл о прошлом в чаду страсти обладания красавицей-женой, но как только эта страсть
стала проходить, уменьшаться, в душе снова проснулись томительные воспоминания, и снова картина убийства в лесу
под Вильной рельефно восставала в памяти мнимого Зыбина, и угрызения скрытой на глубине его черной души совести, казалось, по временам всплывшей наружу, не давали ему покоя.
С той стороны в самом деле доносилось пение мужских и женских голосов; а перед глазами между тем были: орешник, ветляк, липы, березы и сосны;
под ногами — высокая, густая трава. Утро было светлое, ясное, как и вчерашний вечер. Картина эта просто показалась Вихрову поэтическою.
Пройдя небольшим леском (пение в это время
становилось все слышнее и слышнее), они увидели, наконец, сквозь ветки деревьев каменную часовню.
Так открыл торговлю солдат, выезжая по воскресеньям с своим зеленым сундуком. А потом он сколотил из досок балаган и разложил товар по прилавку. Дальше явилась лавчонка вроде хлевушка. Торговля шла у солдата хорошо, потому что он
стал давать поденщицам в долг
под двухнедельную выписку, а получать деньги
ходил прямо в контору. Через два месяца зеленый сундук явился уж с крупой, солью и разным приварком.
Нелепые картины рисовались мне. Вот солдата начинает трясти. Сперва он
ходит, рассказывает про Керенского и фронт, потом
становится все тише. Ему уже не до Керенского. Солдат лежит на ситцевой подушке и бредит. У него — 40. Вся деревня навещает солдата. А затем солдат лежит на столе
под образами с заострившимся носом.
Она побелела, пополнела; руки у ней
под кисейными рукавами
стали «крупичатые», как у купчихи; самовар не
сходил со стола; кроме шелку да бархату, она ничего носить не хотела, спала на пуховых перинах.
Вольнодумец — начал
ходить в церковь и заказывать молебны; европеец —
стал париться в бане, обедать в два часа, ложиться в девять, засыпать
под болтовню старого дворецкого; государственный человек — сжег все свои планы, всю переписку, трепетал перед губернатором и егозил перед исправником; человек с закаленной волей — хныкал и жаловался, когда у него вскакивал веред, когда ему подавали тарелку холодного супу.
Когда они ушли, она заперла дверь и, встав на колени среди комнаты,
стала молиться
под шум дождя. Молилась без слов, одной большой думой о людях, которых ввел Павел в ее жизнь. Они как бы
проходили между нею и иконами,
проходили все такие простые, странно близкие друг другу и одинокие.
Вяземского отвели
под руки, и вскоре, по приказанию его, глашатаи
стали ходить вдоль цепи и кричать громким голосом...
Старик прилег к земле и, еще задыхаясь от страха,
стал шептать какие-то слова. Князь смотрел
под колесо.
Прошло несколько минут.
Раньше мне это как-то никогда не приходило в голову — но ведь это именно так: мы, на земле, все время
ходим над клокочущим, багровым морем огня, скрытого там — в чреве земли. Но никогда не думаем об этом. И вот вдруг бы тонкая скорлупа у нас
под ногами
стала стеклянной, вдруг бы мы увидели…
Тогда работник выдумал еще третье: он сложил стихи во славу хозяина и
стал ходить под окнами хозяина и громко кричать и петь стихи, называя хозяина великим, вездесущим, всемогущим, отцом, милостивцем, благодетелем.
С отъездом Годневых у Калиновича как камень спал с души, и когда Полина с княжной, взявшись
под руки,
стали ходить по зале, он присоединился к ним.